Он учился в Харьковском художественном училище. И я догадываюсь, что он берет девушек еще и тем, что предлагает нарисовать их обнаженными. Иногда, в самые тяжелые времена, он подрабатывает на Арбате, рисует по заказу с фотографий и портреты с натуры.

Он умеет делать ремонт, и я научился у него, иногда мы подрабатываем на ремонтах.

Вот мы на эскалаторе с большими рюкзаками, в которых перфоратор, миксер, шпатели и по пять килограмм ротбанда. Вниз едут девушки, одна красивее другой. Порой кажется, что гламурные журналы все же каким-то образом проецируются на них и улучшают породу. Так пронзает женская красота, что стискиваешь челюсти и чуть ли не зубами скрипишь.

– Виталик, я болен.

Он смотрит на меня вопросительно.

– Я – эротоман. Это не шутка.

– Простатит – лучший доктор.

– Тьфу-тьфу…

Мы штукатурили потолок у одного парня, гораздо моложе нас, лет на десять, – но он купил квартиру на “Октябрьском поле”, трехкомнатную. У него жена, которую он отбил у какого-то крутого англичанина, и у него есть любовница, и самое удивительное, что у него вообще нет правой руки, которую он потерял в юности, выпав зимой из окна на пьяной вечеринке. Но лично я ему не завидовал. Я стоял перепачканный ветонитом в центре серой бетонной коробки и не завидовал ему. Неужели только это, думал тогда я, – только эта собственная квартира, жена, дети, машина, любовница? Неужели только это – и все? Нет, я хотел чего-то другого и верил в это.

– Вась, – Виталик гулко окликнул меня.

– Что? – Я прошел в другую комнату. – Ты звал?

– Здесь запах такой.

– Сырости.

– Да. Ты пробовал грибы?

– Галлюциногенные? – понял я.

Он задумчиво кивнул головой.

– Ты что, все никак Кастанеду забыть не можешь?

– А я его и не читал никогда, у меня и так голова дырявая. Дротиком пробили. Помнишь, мода была на дартс?

– Вот сделаем потолок и выпьем в “Кружке”, чтоб не заморачиваться.