Сраженный качеством ботинок, портной сделал следующее умозаключение:

— Вся Варшава, пани Лапидус, будет биться в истерике.

— В истерике… в истерике… — закричал попугай.

Янкель безучастно стоит посреди комнаты, облаченный в новый костюм, а вокруг него хлопочут мать и портной.

— Господи, граф! — в восторге всплескивает руками мама. — Пан Хаймович, я вам скажу как родному человеку, мне даже не верится, что этот красавец — мой сын.

— Пани Лапидус, — скромно потупясь отвечает портной, — если сказать честно, я тоже с трудом узнаю в этом джентльмене еврейского мальчика из города Вильно. Вы знаете, в таком наряде ему даже не очень идет имя Янкель Лапидус. Клянусь вам, ему теперь больше к лицу — мосье Жак Лапидус. Так бы его звали, если бы он поехал учиться к французам, в Париж. Или сэр Джэкоб Лапидус — как звучит? — если б судьбе было угодно отправить нашего мальчика в туманный Лондон. А в Берлине его бы величали герр Якоб Лапидус… А Янкель… Вы меня простите… но в этом костюме… он уже вырос из своего прежнего имени. Как ты думаешь, мальчик?

Янкель стоит, как манекен, устремив затуманенный взор в потолок, а его губы движутся, что-то шепча.

Портной поверх очков пригляделся к нему попристальнее, удивленно вскинул брови и, приложив руки козырьком к своему уху, напряг слух.

— Родился в 1629 году, умер в 1696 году… Родился в 1533 году, умер в 1586 году…

— Умер? — ахнул портной. — Кто умер? Что с нашим мальчиком, пани Лапидус?

— Совсем заучился, — горестно вздохнула мать.

— Но кто все же умер, я хочу знать, — не унимался портной.

— Не принимайте близко к сердцу, — успокоила его пани Лапидус. — Он имеет в виду королей.