Аминат поступила в строительный техникум. В группе с ней учились одни мальчики, и её по-прежнему не отпускали в кино. Я думала, что это уже не имеет для неё значения. По утрам она выходила из дома в 5-30, чтобы успеть на занятия. Многие из нашего посёлка работали или учились в городе. Народу набивалось полным-полнёхонько, и Аминат должна была возненавидеть и автобус, и саму дорогу в город. Но она, как прежде, по выходным просила меня съездить с ней в кино. А после сеансов мы ещё катались по городу в троллейбусах — от конечки до конечки.

Однажды, уже после Нового года, в троллейбусе Аминат сказала:

— Смотри — Петров!

— Где Петров? — переспросила я без всякой радости. Мне казалось, что все подряд смотрят на меня и думают: «Она закончила школу с золотой медалью, но не поступила в институт».

— Вон тот — Петров.

На задней площадке стояло несколько парней, все — выше меня ростом, и Петрова я не узнала бы. Надо же было так вытянуться! Они говорили о чём-то, не замечая нас.

— Он в кулинарном училище, — сообщила Аминат. — Поваром будет.

— Как его мама, — сказала я.

— А мама умерла, ты знаешь? — спросила Аминат.

Мама Петрова умерла в августе, когда я провалилась на экзаменах. И дома мне, конечно, об этом рассказали, как только я вернулась из Москвы.

Я старалась не думать о том, что этой странной, светлой женщины больше нет. От этого мир казался ещё более неуютным, чем обычно. Смерть мамы Петрова была ещё одним звеном в цепочке доказательств того, что жизнь вовсе не добра к нам и во взрослом мире царят зло и несправедливость. В этой цепочке был и мой провал на экзаменах, и бесконечные мои пробирки в лаборатории, и та засиженная мухами глыба, от которой продавщица отрезала сто или двести грамм конфет «подушечки сахарные»… Ни о чём этом я не хотела думать — мне становилось холодно и на затылке появлялись мураши.

— Нам выпускной вечер подготовила и умерла, — задумчиво сказала Аминат. — Она ведь говорила: надо до выпуска Серёжиного как-нибудь дожить.