Только бы меня не расстреляли! Я его успокаиваю: - В армии давным-давно не используют голубей Разве что с горошком и поджаренными хлебцами. - Что же тогда это означает?- беспокоится Берюрье. - Понятия не имею. Может быть, конкурс любителей голубей, а может, темная история. Я отдам это Старику, пусть решает. - Как думаешь, почтовый голубь съедобен?- тревожится Пинюш, галопом возвращающийся к своим гастрономическим интересам. - А почему нет?- иронизирует Берю.- Ведь почтальон такой же мужик, как остальные. Этот аргумент убеждает Пино.

Глава 2

Через четыре дня после этой памятной охоты, ознаменовавшейся вышеописанной бойней, Старик вызывает меня в свой личный кабинет. Комната выглядит унылой, как старый номер "Биржевого вестника", а руководитель Секретной службы кажется веселым, как катастрофа на шахте. Когда я вхожу, он стоит перед бюро красного дерева, кулаки лежат по сторонам блокнота, а голова, голая, как задница, блестит в лучах электрического света. Шеф открывает окна, только когда уборщица приходит наводить в кабинете порядок. Остальное время он, как животное из вивария, ограничивается искусственным светом, поставляемым компанией "Электрисите де Франс". Его рот похож на рот ящерицы. Он совершенно безгубый, и всякий раз, когда Старик его открывает, невольно ждешь, что оттуда выскочит раздвоенный язык. Он смотрит, как я вхожу... - Сан-Антонио, вы никогда не догадаетесь, по какой причине я востребовал вас к себе. "Востребовал вас"! В этом он весь. Когда он раскрывает рот, то возникает такое ощущение, что присутствуешь на приеме у какого-нибудь маркиза. - Не имею ни малейшего понятия, шеф! Тогда он достает из правого ящика стола футляр, снятый мною с лапы голубя, с ловкостью пьяного жонглера подбрасывает его в воздух, пытается поймать, но это ему не удается, и маленький металлический тюбик падает в его чернильницу. Он проворно извлекает его оттуда, с не меньшим проворством открывает, держа над блокнотом, и извлекает находившийся внутри с самого начала листок.