— Ну уж нет: здесь лучше всего на свете!

— Хуже всего на свете! Мне хочется умереть.

— Не надо, Мама Девочка, не говори так, а то вдруг Бог услышит тебя и поверит, и возьмет тебя на небо — а где тогда буду я?

— В коридоре на двадцать первом этаже «Пьера». Как ты могла это сделать?

— Ну пожалуйста, вылези.

— Нет, я зла. Уходи.

— Куда?

— В Париж. К своему отцу. Но только не в ночной рубашке. На разведенную мать и так всегда косятся. Еще скажут, что я плохо тебя воспитываю.

— Но ведь ты воспитываешь меня хорошо!

— Голову даю на отсечение, что хорошо, — и это такой больной человек, как я!

— А разве ты еще больна?

— Ужасно. Смертельно. До безумия.

— Но почему?

— Я невезучая. Я ничтожество. Я никто.

— Ты?! Неправда, ты везучая, и не никто, а ВСЁ!

Мама Девочка высунулась из-под одеяла и спросила:

— Ты и вправду так думаешь, Лягушонок?

— Думаю? Знаю! Ты самая красивая и везучая во всем мире.

— Раз так, мы одеваемся и идем гулять.

— Ура!

— Не так громко! Это тебе не школа, это «Пьер». На разведенную мать и так косятся.

— Тихое ура!

— Да, Лягушонок, кричи ура тихо.

— Ура еще тише!

— Чудесно.

— Ура тихое-претихое.

— Прекрасно.

Я прокричала ура так тихо, что Мама Девочка спросила:

— Что ты там бормочешь?

— Ура.

— Хорошо, только тише, Лягушонок. Платья наденем одинаковые?

— Ура.

— Тише. Голубые с красными и белыми цветочками?

— Тихое ура!

Мы оделись и стали опять здоровые и отдохнувшие. В Нью-Йорке уже наступала ночь, и мы обе были здесь, в нем, в Нью-Йорке, а не в доме на Макарони-лейн в Пасифик Пэлисейдз! Ура!