Есть у меня еще воспоминание о маме, связанное с войной. Но уже не с Великой Отечественной, а с чехословацкой. Кареты скорой братской помощи, как называли тогда наши танки, шли полдня сплошняком по дороге Кишинев -Одесса. Напрасно я пытался остановить какую-нибудь попутку. Машинам останавливаться запретили. Когда прошли все танки, длинный хвост гула еще долго тянулся за ними. Но вот и он оборвался. А машины все равно не останавливались. Водители лицом и руками показывали, что им не разрешают. У нас любят, когда им что-нибудь запрещают. Так просто быть вредным по приказу начальства.

И вдруг из-за поворота выскочил, гремя на всю округу, отставший от колонны танк. Я машинально поднял руку, а он, чудак, взял и остановился. Люк с грохотом распахнулся и из железного зверя высунулась неожиданно голубоглазая улыбка.

-- Тебе куда? -- спросила улыбка, показывая редкие мальчишечьи зубы.

-- Мне в Одессу. -- Нерешительно сказал я.

-- Давай, залазь, только мы в Николаев. -- Выдал командир военную тайну. -- Так что подбросим до одесского поста ГАИ. А вообще, ты кто? -проявил он запоздалую бдительность.

-- А никто. -- Пошутил я в свою очередь. -- Английский шпион.

-- Ну тогда тем более залазь. Мы тебя прямо в контрразведку.

Под Васильевкой уже вечерело, и было ясно, что на мамины именины я опаздываю. Мы открыли две бутылки "Негру де пуркаре", которые я вез на семейное торжество.

-- Три месяца в рот не брали.

-- А что братья не угощали?

-- Угощали.

И механик рассказал такое, что мне захотелось быть английским шпионом. Мама, если бы я ей все пересказал, воскликнула бы.

-- Мало им евреев, они уже за чехов взялись.

К воротам города мы подъехали в час ночи.

-- Ну хиба ты зараз найдешь трамвая? -- перешел после вина на украинский язык Сережа.