- Походи, походи, Клавдий Иванович, - одобрительно закивала тетка. Вишь вот, ты в отца ногой-то. У того, бывало, нога не терпела неволи. В чей дом ни зайдетв свой, в чужой, а первым делом долой сапог да валенок, иначе ему и жизнь не в жизнь...

- Дак ведь не зря босым и звали, - подковырнула Федотовна.

Тетка стеной встала за покойного брата. Дескать, верно, босым звали-у кого раньше прозвища не было, да не босым жил. Ну-ко, кто такое житье имел? Кто в колхоз столько добра сдал? Корову, быка-двухлетка, да кобылу в самой поре, да жеребца выездного, да трои сани, да две телеги...

- Нет, нет, - отрезала тетка, - не по прозвищу величали Ивана Артемьевича, а по фамилии. А фамилья у нас, Устннья Федотовна, сама за себя говорит: Сытины. - И вдруг горько расплакалась. - Все, боле, Клавдя, нету нашей Мамонихи. Одни медведи теперека живут, да еще Соха-горбунья мается.

- Соха-горбунья? Она жива?

- Жива, жива. Всю зиму, бедная, из халупы не вылазит, как в берлоге сидит.

- Давай дак не рыдай, - строго заметила Федотовна. - Нашла о ком плакать. Мало у ей помощников-то...

- Это у Сохи-то помощники?

- А чё? Всю жизнь лешаки да бесы служат, вся погань, вся нечисть у ей на побегушках.

- Не говори чего не надо-то. Всего можно на человека наговорить.

- Да ты где, в каких краях-то выросла?

Разговор становился шумным, крикливым: обе старухи-и тетка, и Федотовна-всю жизнь вот так, низа что не уступят друг дружке, и Клавдий Иванович с тревогой начал поглядывать на неплотно прикрытую дверь на другую половину, куда незадолго до этого ушла передохнуть Полина с сыном.

Тетка на это чуть заметно покачала головой: не нравилось ей, что племянник под пятой у жены, да, похоже, и Федотовна кое-какую зарубку в своей большой мужикоподобной голове сделала-больно уж сочувственно поглядела на него. Но Клавдий Иванович и ухом не повел.