Брёвна пилили долго. Катили к реке ещё дольше. Солнце сияло. Лица тускнели. Кишки пели лебединую песнь.

К стоянке плыли на наспех сбитом плотике. Наслаждались, мочили ножки, хлопали ушками…

Наутро плот был готов. Он получил звучное название «Лохандра», в котором было что-то от древнегреческого и что-то от корыта. О борт символически кокнули бутылку из-под вермута, толкнули плот… и сели на мель. Потом ещё на одну мель. Потом ещё на одну.

Решили менять лоцманов. Сел на мель — сдавай руководство. Саня Пинкин не успел гордо выпрямиться на лоцманском насесте, а плот уже намертво сел на топляки. Плот сидел, а мы бегали по нему, пихаясь вагами. Град хлестал наши обнажённые спины. Северный ветер парусил наши мужественные животы. И — барон Мюнхгаузен вытянул себя за волосы — через два часа плот медленно, но верно пошёл вперёд.

— Тише едешь — дело мастера боится! — резюмировал шеф.

Плыли дотемна. Зарубки, которые мы ставили после каждой мели, испещрили всю гребь. А на другой день мелей уже не было. Мы с утра до темна глазели на скалы и надевали друг другу «шубы». Ещё через день непостижимым образом кончились деньги.

— Подсчитали — прослезились! — радовался шеф. Отныне на первое всегда были рожки с маслом, на второе — рожки с тушёнкой, а на третье — сухой кисель.

Плыли беспечно.

— Гляньте, залом! — сказал как-то Лёша.

— И впрямь — залом, — сказал Серёга.

— Ну и что, залома не видели? — буркнул Саня.

Шеф скромно тасовал колоду.

— Гляньте, нас на него несёт, — сообщил Лёша.

— И впрямь — несёт, — сказал Серёга.

— Ну и что, ни разу не несло? — буркнул Саня.

Шеф зевнул и начал сдавать карты.

— Гляньте, переворачивает нас, — обрадовался Лёша.