– Простите, но это вряд ли можно считать логичным доводом. Вы не знаете, кто вы такой. Отсюда следует, что с равной математической вероятностью вы вполне могли быть неразборчивы в сексуальных связях. С точки зрения статистики могу сообщить вам, что упомянутая вероятность оказывается несколько более чем равной. Учитывая особую социальную среду и ваш род занятий. А он, кстати говоря – и об этом я должна предупредить вас, – характеризуется весьма длительной и хорошо документированной историей вашей неспособности встречать лицом к лицу факты реальной жизни.

– Эта чертова баба успела вам наговорить гадостей.

– Гораздо менее гадких, чем ваше враждебное к ней отношение.

– Просто я не мог вспомнить, кто она такая.

– Но вы, кажется, предпочитали смотреть на меня, хоть и вовсе не знали, кто я такая.

– Вы показались мне более понимающей. В тот момент.

– И более привлекательной? – Он колеблется.

– Возможно. – Помолчав, добавляет – Физически.

– Выражаясь бытовым языком – вы меня захотели?

– Слушайте, я очень болен. Секс – последнее, что могло бы занимать мои мысли. И ради Бога, скажите, чтобы сестра перестала присасываться к моей шее!

– А вы предпочли бы, чтобы она присасывалась к другим местам вашего тела?

Он молчит. Потом:

– Это отвратительно!

– Почему, мистер Грин?

– Вы и сами прекрасно знаете почему.

– Нет. Я вовсе не знаю почему.

– Слушайте, уважаемая, я, может, и забыл какие-то факты. Но не забыл о приличиях. Если бы я и о них забыл, я бы уже придушил вас обеих. Почти наверняка.

Она плотнее прижимает его пальцы к своей груди.

– Именно это сильнее всего меня и озадачивает, мистер Грин. Почему ваше столь явное отвращение к нашим методам находит свое выражение лишь в словах?

– Не понимаю, что вы хотите сказать.

– Вы не сделали ни одной попытки оттолкнуть нас, выскочить из кровати, уйти из палаты. Не совершили ни одного из тех действий, на которые вполне способны. И которые явились бы адекватным физическим эквивалентом состояния вашей психики.