В это время в дверь ткнулось что-то рыхло-тяжелое и пьяный голос Руськи глухо сказал:

- Люся, открой, я уже в порядке.

- Руслан и Людмила - цирк! - пробормотал я, почувствовав себя неуютно.

- Ой! - прижав ко рту руки, тихо запричитала рядом со мной поруганная невеста. - Ой, мамочки, что же это!

- Скажи ему, что не откроешь, пока он не прочухается. Тоже мне, жених надрался до бесчувствия.

- Это не ваше дело. Уходите, уходите скорее. Стыдно вам. Мы не для того вас приглашали. Ой, мамочки, беда-то какая! - Видно, она принимала меня за шаловливого гостя со стороны мужа, какого-нибудь дальнего родственника, троюродного брата.

- Ладно, так и быть, - с притворным равнодушием сказал я, хотя сердце мое как-то горестно сжималось, встал и оделся под мерные вялые удары в дверь и унылые мольбы жениха. Я не видел лица невесты - она моего, и это почти снимало с меня ответственность за происходящее. Ночью все кошки серы.

Я открыл окно и вылез на балкон - оттуда до крыши мне было три шага.

- Пить надо меньше, ребята, - сказал я ей на прощание, чувствуя, что что-то упускаю, но не понимая, что.

- Не на ваши пьем, - стоя в постели на коленях, ответила невеста, уже непоправимо далекая, хотя еще пять минут назад она так простодушно делилась со мной тем, что у нее есть. Похоже, ей было безразлично, каким образом я исчезну - улечу, испарюсь, навернусь с пятого этажа. Лишь бы с глаз долой, из сердца вон. Да я и не был в нем.

Я снова на стене. Моросит мелкий теплый дождик, несколько усложняя мне мою подвешенную на веревке жизнь, - все мокрое, ненадежное, но так даже интересней. Одно место почему-то особенно скользкое и припахивает неочищенным подсолнечным маслом - видимо, какая-нибудь разиня Аннушка уронила с подоконника бутыль. С какого? - пытаюсь вычислить я. Надо будет к ней наведаться на пироги. Мысль о теплых сдобных пирогах - лучше с яблоками - снова возвращает меня к детству, к матушке, к противню с пирожками, который она достает в праздничный день из духовки, и смотрит, как мы с папой их поглощаем.