Он видит лицо Мак-Кормика — смуглая кожа обтягивает угловатые кости. Под кожаным шлемом, сквозь странные очки, твердый взгляд мужественных глаз, губы растянуты в едва заметной усмешке, жаждущей все больше километров, они шепчут краткий приказ: «Вперед, вперед».

Суайд склоняется над штурвалом, гонит машину резкими рывками. Гонит, пока воздух не отвердеет, — и вот колеса как бы поплыли, мягко касаясь земли, мгновенно их отталкивающей, как костяной шарик в рулетке. Он гонит, пока не дают себя знать укусы гадюки в животе, тонкой и твердой, как иголка.

Но образ был искусственным, и тщетность его усилия обнаружилась неотвратимо.

Гонка прекратилась, словно машину обдали водой, и вот Суайд лежит, уткнувшись лицом в землю, руки шевелятся механическими движениями семафора.

— Спрятаться…

Но нет — он видит самого себя у своих ног, словно земля — это зеркало и отраженный его образ — это и есть его истинное «я».

Он видит свои затуманившиеся глаза и влажную землю в левой глазнице. Кончик носа приплюснут, как бывает у детей, когда они смотрят в оконное стекло; челюсти жуют твердую, гладкую пластину страха, редкие светлые пряди волос окаймляют лоб, пятно бородки становится фиолетовым.

Он крепко зажмуривает глаза и пытается углубиться в землю, однако ногти скользят по зеркалу. Отчаявшись, он сдался, расслабился, остановившись на углу Диагонали, совсем один.

Теперь он был центром покоя, который разливался вокруг, смывая дома и людей.

И он увидел себя, маленького и одинокого, посреди этого беспредельного покоя, распространявшегося все больше и больше. С нежностью вспомнил Франка, последнего из глиняных солдатиков, которого сломал; в его воспоминании солдатик был с одной ногой и черной подковкой усов под отрешенным взглядом.

Он смотрел на себя с высоты многих метров, глядя с сочувствием на знакомые очертания плеч, выемку на затылке и приплюснутое шляпой левое ухо.