Корней землею забрасывает остатки костра, вешает на колья свитку, ложится в тень и решает встать после полудня. Да, но неужто ему придется ставить Аграфену на колени и заставлять есть землю, бить ее кнутом?

А иначе нельзя? Вот светит солнце, а надо бить. Глаза у Онуфрия хорошие, а надо бить. Тень, синева, звон, шопоты, — все вот такое, но…

В голове Корнея мутится. Солнце сквозь тень сеет на ресницы искристый песок и шепчет:

— Шша-шша…

Просыпается Корней во-время. Тень отодвинулась, и солнце сквозь рубаху печет спину. Корней идет к колодцу, раздевается, скрипом журавля вспугивает зной и плещет на себя воду. Струи перебирают волосы, скользят по черной шее, с бронзовых лопаток слетают на жилистую спину и катятся по коричневым позвонкам.

Корней вытирается и на ходу сушит рубаху. В солнце кожа твердеет, стягивает лицо, и оно становится шершавым, строгим. Таким оно и должно быть сегодня.

Шмели вылетают из тени на солнце и покрываются золотой пылью. Корней глядит на тень, надевает рубаху и радуется: «Угадал». На черте дали, в колеблющихся волнах зноя шевелится похожее на перекати-поле пятно.

Идет.

Корней одергивает бороду, светлые метелочки усов, морщится, кашлем заглушает тревогу и бранит не то себя, не то Аграфену, не то свое сердце.

Перекати-поле стало уже стеблем с растопыренными ветками и мутным венчиком. Корней таращит глаза па курган и хмурится. Далекий крик как бы подрезает жужжанье мух:

— Сыно-ок!

«Зови, зови» — жестко улыбается Корней. Крик сипит переливами сопилки и от натуги наливается хрипотой:

— Сыно-о-о…

Аграфена машет платком в красных цветочках, стирает со лба пот и гнется под тяжестью корзины.

Надо бы помочь ей, но Корней не шевелится.

— Да ты оглох!? Или спишь!? — совсем уже четко звенит усталый голос.

Корней поднимается и, нагнув голову, идет. Аграфена ждала Онуфрия, и тело ее расслабляет тревога: