— Может, огонь развести?

Зосима кивает на курган:

— Ты кого видел там?

— А кого там увидишь?

— Так куда ж он бежал?

— Не знаю, приснилось что-то.

Онуфрию хочется рассказать, как он догнал отца, что тот сказал ему, но Зосима шепчет:

— Может, там был кто? Баба какая, а?

— Баба? Что ты мелешь? — возмущается Онуфрий. — Какая баба?

— Да тише ты! — шипит Зосима. — «Какая, какая»…

— А чего ей ночью тут делать?

Зосима презрительно оглядывает Онуфрия:

— Дурак! — и отворачивается.

— Зато у тебя ума у-у-у сколько! — фыркает Онуфрий и идет прочь.

У шалаша он забирается под свитку и еще раз фыркает:

— У-у, умный какой, бабу выдумал!

Веки его сближаются, и он про себя грозит Зосиме:

«Погоди!» Он, Онуфрий, вырастет, один наймется пасти быков и никого не возьмет с собою. Отец пусть дома хозяйничает. А к нему, к Онуфрию, в степь будет приходить соседская Галька, и они будут играть, петь, гоняться друг за другом. Эх, а хорошо сейчас дома! Онуфрий слышит запахи хаты, сеней, сарая, огорода. Из всего этого завтра-а завтра воскресенье-придет мать. По воскресеньям он, Онуфрий, не ходит пасти быков. Он остается у шалаша.

Мать кормит его лепешками, ягодами, моет у колодца, причесывает, надевает чистую рубаху и рассказывает о Гальке, о садке, об осинах, о ласточке, что живет в сарае. Но самое главное не в этом. Он ходит встречать мать, нет, — не встречать, а выглядывать ее. Чуть минет полдень, он запирает шалаш и идет, идет, пока журавель колодца не обернется в маленькую палочку, а курган-в холмик. Тогда он садится на землю, глядит в простор и ждет.

Вот на краю степи показывается точка. Он встает и бежит к ней. Точка быстро растет и становится матерью, а в глазах матери он из точки превращается в Онуфрия.

Он на бегу размахивает руками и кричит. Мать учащает шаги, останавливается, ставит на землю корзину, узел, распахивает руки и улыбается. Ярче месяца, ярче солнца светится ее лицо! Он падает в ее руки, она прижимает его к груди и тихо шепчет: