Солнце уже поднялось над Цереатами, долина дымилась косматыми клочьями тумана.

Дверь полуоткрылась. Заглянул Виллий, шепнул:

— Сейчас тебя будут судить… Эх, ты, неосторожная! Не сумела обмануть мужа!

В голосе его слышались сожаление и насмешка. Не дожидаясь ответа, он поспешно удалился — трава зашумела под его ногами и затихла.

За Тукцией пришли женщины. Они осыпали ее оскорблениями, плевали ей в лицо и, развязав ноги, повели к дому, но внутрь не пустили.

— Пусть не войдет прелюбодейка к ларам! — скрипнула Фульциния.

— Пусть не осквернит блудница своим присутствием семейного очага, — сказала вдова Тита.

А дочь ее, рванув Тукцию за тунику, заставила сесть на скамью, поставленную среди двора.

Тукция сидела не шевелясь, в каком-то отупении. Все казалось ей тяжелым сном, и она молилась в душе Венере: «Ты, толкнувшая меня на сладкий грех, смягчи мою участь, богиня!..»

Из домов выходили члены семьи. Она увидела Тициния с перекошенным от злобы лицом, встревоженного Мульвия и поняла, что он жалеет ее так же, как Виллий, который растерянно стоит, растирая в ладонях виноградные листья, и не замечает этого.

Выступил Марий:

— Тукция, муж тебя обвиняет. Ты дважды виновата: лежала не с мужем и отдалась врагу…

Она вспомнила слова Тициния: «Оптимат — враг плебея» — и низко опустила голову.

— Правда ли это? — продолжал Марий. — А если не правда, то поклянись богами, и мы с радостью примем тебя в семью, и никто не посмеет оскорбить тебя…

Она молчала.

— Ей нечего сказать, — хрипло засмеялся Тициний. — Я видел ее в объятиях Метелла…

Марий повернулся к женщинам:

— Во имя богов, — торжественно заговорил он, — во имя женской добродетели, благословляемой ларами, возьмите эту блудницу, эту тварь и поступите по древнему римскому обычаю…