Маркиз, говорили мне, попрежнему подвижен, несмотря на свои восемьдесят лет. Каждый день он играет свою партию в шары. Он прервал ее, чтобы принять меня.
Он шел из глубины средней аллеи, и большой рост его уменьшался тем. что он опирался на палку. Полы тканого шелками плаща били его по щиколкам. Он подошел к стеклянной двери, и от движения, что он сделал, чтобы растворить ее, засверкали на пальцах камни перстней. Он глядел в мою сторону, не видя меня, благодаря сверканью стекол, о которые стучал золотой набалдашник его трости, что он придерживал локтем.
Входя, он сбросил фетровую шляпу на стул и обнажил маленькую голову с белыми, под гребенку остриженными волосами. Смуглое, оливкового оттенка лицо озарялось очень бледными голубыми глазами. Руки его жили, нервные и сильные, не окоченелые и не худые, не слабые от усталости, не скрюченные от ожесточения, как часто бывают руки стариков.
При моем имени маркиз любезно приветствовал меня:
- Добро пожаловать, - сказал он, -я хорошо знавал ваших двоюродных дедов - Адмирала и Посланника.
Говоря это, он взял на столе в агатовой вазе тонкую трубку, набивши ее, закурил, и стал прохаживаться легкими шагами, останавливаясь иногда передо мною. Клубы дыма прерывали его фразы.
- Я как сейчас вижу Адмирала,-говорил он мне,-никакого сходства между ним и его братом ни в росте, ни в сложении. Его фигура поражала. Я служил под начальством обоих,. и если в этом есть честь для меня, то потому, что предприятия их требовали и смелости и проницательности. Если они не берегли себя, то они не щадили и других. Их эскадра и их канцелярия - были не легким ремеслом. Я испытал и то и другое и смею уверить, что морская дисциплина была не более строга, чем требовательность дипломата.