Да, это были герильясы, и лейтенант вмиг из последних сил зарылся в солому. Через щели в дощатой стене он смог разглядеть, как испанцы заносили в часовню своих раненых. Один из них полез наверх и сбросил вниз вязанку соломы, но, к счастью, не обнаружил лейтенанта. Потом внизу появился фельдшер, он переходил от одного раненого к другому, делая им перевязки. Никогда еще лейтенант не видел лекаря, который обращался бы со своими пациентами так ворчливо и с таким пренебрежением, как этот испанский хирург. И у всех он отбивал надежду выжить.

- Ты, дурень, вечное блаженство не так легко дается, как ты думаешь. Ты воображаешь, будто дыры в брюхе хватит, чтобы попасть на небеса?

- А что у тебя есть для меня в аптеке? - слышался голос другого раненого. - Обезьяний жир? Или медвежье сало, или вороний помет?

- Для тебя - только "Отче наш"! - брюзжал фельдшер. - У тебя слишком много дыр.

А перейдя к следующему, он философствовал вслух:

- Да, смерть - язычница, она не справляет праздников. Война везде оставляет кладбища, я всегда это говорил...

- Да подойдешь ты наконец ко мне? - простонал кто-то в углу.

- Жди, доберусь и до тебя! - гневно отозвался фельдшер. - Я тебя знаю, тебе и на комариный укус подавай пластырь! Лучше бы пуля черту в зад попала, тогда бы я не возился с тобой, нытик несчастный!

Снаружи перед часовней герильясы разложили костер. По лесу были расставлены посты, и начальник охранения ходил поодаль, проверяя их и окликая бойцов по именам. А у огня расположились человек сто-сто пятьдесят, многие живо уснули, другие курили сигареты и переговаривались вполголоса. Они Носили одежду и оружие, захваченные у французов. На одних были гамаши пехотинцев, на иных - высокие кавалерийские сапоги, кое-кто обзавелся длинной кирасирской саблей - палашом.

Недалеко от часовни рос пробковый дуб, на ветку которого подвесили икону святой Девы с младенцем, перед нею двое испанцев усердно молились, став на колени.