Потом, ретировавшись в свой черед, я поспешил в нашу штаб-квартиру, то есть в кухню, дабы держать совет с матушкой и аббатом.

Но тут прибежала перепуганная Мелани.

— Он умирает... умирает... бегите к нему... скорее... он умирает... — причитала она.

Матушка бросилась в комнату. Растянувшись во весь рост на паркете, ее брат не шевелился. Думаю, он был уже мертв.

Моя мать была просто великолепна в эту минуту! Она решительной поступью направилась к девицам, которые, стоя на коленях, пытались приподнять дядюшку и, указывая им на дверь, произнесла с неизъяснимым достоинством, властностью, величавостью:

— А теперь уходите вы!

И они ушли, не споря, не тратя слов. Должен добавить, что я уже готовился изгнать их столь же энергично, как пастора и привратника.

Аббат Пуаврон соборовал дядюшку со всеми подобающими случаю молитвами и отпустил ему грехи.

Матушка, преклонив колени, рыдала.

— Он меня узнал! — внезапно воскликнула она. — Он пожал мне руку! Да, да, он меня узнал!.. И поблагодарил! Господи, какое счастье!

Бедная матушка! Она не поняла, не догадалась, кому и за что была предназначена эта благодарность!

Дядюшку положили на кровать. Теперь он уже несомненно был мертв.

— Сударыня! — сказала Мелани. — Нам не в чем его похоронить. Здесь все простыни не маркиза, а мамзелей.

Я смотрел на омлет, который они не успели доесть, и не знал, то ли заплакать, то ли рассмеяться. Удивительные бывают в жизни минуты и удивительные ощущения.

Мы устроили дядюшке роскошные похороны, над его могилой было произнесено пять речей! Барон де Круасель, сенатор, с несравненным красноречием твердо установил, что всевышний неизменно торжествует победу в душах своих высокорожденных чад, пусть даже временно заблудших. За траурным катафалком шли все члены роялистской и католической партии и, рассуждая о том, как прекрасна была эта смерть после несколько суетной жизни, ликовали, как подобает ликовать победителям.