Под конец мы его выгоняли.

Когда началась голодовка, его охватил ужас - невыразимо-комичный ужас. Ведь он очень любил покушать, бедная свинья, и он очень боялся милых товарищей, и очень боялся начальников: растерянно бродил он среди нас и часто вытирал платком лоб, на котором выступило что-то - слезы или пот. И нерешительно спросил меня:

- Вы долго будете голодать?

- Долго,- сурово ответил я.

- А потихоньку вы ничего не будете есть?

- Мамаши будут присылать нам пирожков,- серьезно согласился я.

Он недоверчиво посмотрел на меня, покачал головою и, вздохнув, ушел. А на другой день заявил, зеленый от страха, как попугай:

-Милые товарищи! Я тоже буду голодать с вами.

И был общий ответ:

- Голодай один.

И он голодал! Мы не верили, как не верите вы, мы думали, что он ест что-нибудь потихоньку, и так же думали надсмотрщики. И когда под конец голодовки он заболел голодным тифом, мы только пожали плечами: "Бедная маленькая свинья!" Но один из нас - тот, что никогда не смеялся, угрюмо сказал:

- Он наш товарищ. Пойдемте к нему.

Он бредил, и жалок, как вся его жизнь, был этот бессвяз-ный бред. О своих любимых книжечках говорил он, о мама-ше и братцах; он просил пирожков и клялся, что не виновен, и просил прощения. И родину он звал, звал милую Францию,- о, будь проклято слабое сердце человека! Он душу раздирал этим зовом: "Милая Франция!" Мы все были в палате, когда он умирал. Сознание вернулось к нему перед смертью, и тихо он лежал, такой маленький, слабый, и тихо стояли мы, его товарищи. И все мы, все до единого, услышали, как он сказал:

- Когда я умру, пойте надо мною Марсельезу.