Включив свою информационную сеть и настроив ее на энциклопедию в соседней комнате, я понял, что, во-первых это птица, а, во-вторых, что это воробей. Я постоянно просвещал себя таким образом, что уже стало привычным, но поразил меня не вид впервые увиденной мною здешней птицы, еще более непохожей на наших, чем люди, а то, что мне остро захотелось ее убить. Внутри меня все дрожало, я даже издавал, помимо моей воли, клокочущий вибрирующий звук, приседая на подоконнике и яростно водя хвостом, словно собираясь вцепиться в птицу сквозь стекло. Воробей не видел и не слышал меня, чирикая на все четыре стороны с совершенно счастливым видом. Я так увлекся этой иммитацией охоты, так был удивлен моей одержимостью зверского убийства живого существа и жаждой его крови в моей пасти, что не сразу услышал шорох сзади и заметил шевеление портьеры. Зато, услышав, я с похвальной быстротой повернулся к привычной опасности и замер в позе верблюда, подняв отопыренную когтями лапу.

Это был один из крысят, самый маленький, самка, причем не серая, а золотисто-белая. Она висела, раскачиваясь на портьере, больше боясь упасть, чем моих беспощадных когтей. На меня же она смотрела не просто с детским любопытсвом, что я бы сразу понял, а с какой-то болью и требовательностью.

Я включил все местные информационные поля, заглядвал ей в глаза, но никак не мог понять, что это все значит, пока до меня не дошло, что все эти знания мне тут не помогут, что это... самое дорогое для меня существо из прошлой жизни, погибшее одновременно со мной в той же катастрофе. И я, теперь котенок, и она, теперь крысенок, пытались перейти на прежний язык мыслей.