Но это были глаза. Они хоть слабо, но отражали их внутренний мир. И это помогло мне понять, даже и не вникая в звуки, что они ко мне расположены не просто дружески, но и с определенной нежностью. Если Игорь или Оля молчали, я улавливал, о чем они думают, до того момента, пока я вообще мог постичь ход их невероятных для нормального человеческого существа мыслей.

Скажем в тот момент, когда Оля двумя пальцами опускала меня на приготовленное мне в углу комнаты ложе, она излучала какие-то странные, очень сильные импульсы, связанные с Игорем, но не знакомые мне по прошлой жизни. Я только таращился, когда она стала, выставляя в красном пухлом шраме свои ровные белые кости, освобождаться от внешней оболочки, которую они называли одеждой, и стала гладкой, белой и блестящей в свете устрашающего вида светильников. У нее были какие-то две шарообразные опухоли на теле под лицом, которые, судя по всему более всего привлекали к ней Игоря. Тот, в свою очередь, освободился от оболочки, обнаружив выше своих ног такой чудовищно безобразный двойной нарост, что я свернулся в клубок, чтобы больше ничего не видеть. Без одежды они выглядели еще омерзительнее. То же, чем же они потом занимались, я просто не решаюсь описать - вы все равно не сможете в это поверить, если даже и вообразите это после моего описания. Могу сказать только, что на какое-то время эти двое стали единным существом, а потом снова разъединились...

Впрочем, ваш покорный слуга, если выражаться языком аборигенов, выглядел ничуть не лучше - разве что не мог снимать внешнюю оболочку. В этом я убедился, когда увидел свое отражение в зеркале.

Я был домашним животным и внешне был не более похож на наших домашних животных, чем мои хозяева на вас и других людей. У кошек, к которым я теперь принадлежал, было так же грубо растерзано лицо для образования рта, а зубы у моей кошки-матери и моих братьев и сестер были еще противнее, чем у Оли. Но есть и пить иначе я не мог, как и дышать - только едва заметным носом и тем, что они называли ртом.