Этим можно было убить сразу двух зайцев - и подругу, и пианино, ибо последнее, разумеется, не снесло бы такого бесчинства.
"Попал к средневековой принцессе. Кретин. Они ведь не как все люди - и интересы у них нездоровые. Ишь, однако, сколько комнат!. . Я-то думал, она здесь... а она здесь... вон чем занимается! Пианино у нее. В это бы пианино... "
За чтением стихов последовала двухчасовая беседа. Козлов цеплялся за малейшую возможность начать дискуссию о взаимоотношениях полов, но Олечка ухитрялась одним невинным словом показать столь глубокую осведомленность в этой области, что ему оставалось за лучшее помолчать, признавая всякие более подробные рассуждения ненужными. Клин вышибался клином.
От всего этого светопреставления Козлову захотелось есть. Пред глазами замаячила тарелка с жареной картошкой и куриная лапа, румяная с обеих боков.
"Я жрать хочу! "- кричало внутри Козлова.
- Слушай, может, ты есть хочешь? - заботливо обратилась к нему Олечка.
- Нет, спасибо, - со сдержанной яростью отвечал тот. Собственно, почему нет? Эта зажатость просто смерти подобна. Не менее убийственна и вежливость. Ему уже наплевать, но все же, все же...
В койку нельзя, поесть - опять нельзя...
Ах, ты...
Определенно пора смываться. Вопрос только в предлоге. Козлов начал ерзать в кресле, развязно вытянул ноги. И правильно... так и надо...
- Ой, - вдруг осенило Олечку, - я очень хочу именно сейчас послушать Баха. Боготворю Баха. Я настаиваю! - и она шутливо-грозно топнула ножкой по ковру, а потом сама же засмеялась. - Пошли! - и, взяв его беспомощную лапу в знакомую уже горячую ладошку, потащила в соседнюю комнату.
Пианино, если бы умело, то разразилось бы мощными триумфальными аккордами. Козлов испытал острое желание проделать над ним что-нибудь аморальное. Но весь ужас положения дошел до него чуть позже.