– Закрыта, говорите? Железные жалюзи и замок?

– Так точно, закрыта. Поэтому я и пришел к вам. Но занять это помещение нельзя до решения министерства. Вернее, до нового решения, так как первое мое прошение там отклонили. Даже не знаю почему… Говорят, что господин Гутхабер это дело уладил с кем-то в министерстве. А я, признаюсь вам… только, пожалуйста, не сердитесь, я сказал, что заплачу ему, вот соберу кое-что и продам… Ведь мне же просто негде работать, вы же знаете, в каких условиях я живу!

Мартон Андришко посмотрел в окно.

На площади чернели голые деревья, в парке кое-где сохранились пятна снега. Напротив на большой вывеске магазина господина Виды рекламировалась колбаса «пик». От рекламы осталась половина – вторую половину унесла война.

Вдруг бургомистр заговорил:

– Так вот, господин Чик! Вы получите разрешение на занятие помещения. И сегодня же его займете…

На лице измученного и исстрадавшегося человека появилась недоверчивая улыбка.

– А как же с обжалованием в министерстве? Ведь господин Гутхабер сказал… До тех пор пока имеет силу…

– Потом придет и решение министерства, и оно будет иметь силу. Но, не дожидаясь его, располагайтесь и начинайте работать. А тогда, если даже решение будет в пользу Гутхабера, пусть он сколько угодно добивается вашего выселения и ордера на занятие площади. – И Андришко потянулся за телефонной трубкой.

В этот момент Чик неожиданно поднял руку.

– Но, господин бургомистр…

– Да, слушаю вас…

– Я… Я же не состою в коммунистической партии… Я, изволите ли видеть…

– А я и не спрашивал у вас партбилета! Верно? – И он улыбнулся, поймав радостный и благодарный взгляд часовщика.

Беспокойство Чика было не напрасным. Через четверть часа после того, как с помощью полиции он занял помещение, Гутхабер явился в городскую управу. Он побежал прямо к Сирмаи.