Плохие якутские торбасишки он снял на время отдыха, и огромные ступни его торчали как-то нелепо из-под синих дабовых штанов.

- Хлеб-соль! - сказал я, кланяясь.

Он смотрел на меня несколько секунд, не отвечая, и потом сказал:

- Милости просим, хлеба кушать...

- Можно присесть?

- Садись, не просидишь места.

Маруся не обратила на меня никакого внимания. Незнакомец зачерпнул несколько раз ложкой из горшка и, еще рассмотрев меня с деловитым любопытством, спросил:

- Из каких местов будете? Расейские?

Я назвал свою губернию.

- Это что же, - под Киевом?

- Да.

- Далече же, - произнес он и, отложив ложку, перекрестится. - Спасибо, хозяйка.

- А вы откуда родом?

- Мы-то? Мы калуцкие.

- А здесь давно?

- Здесь-то... Да уж, как тебе сказать, годов десятка полтора будет.

- Давно! - вырвалось у меня невольно.

- А мне, так будто и недавно. Поживешь сам годов с пяток, а там и не заметишь... Объявляли, скажем, манифесты. Мне хоть сейчас ступай куда хошь, хоть в Иркутской... Да куда пойдешь? Далеко!

Мне опять вспомнился Степан, выбежавший из каторги, прошедший с Марусей всю Сибирь, и я с невольным жутким чувством посмотрел на этого человека, напоминавшего обомшелый пень, выкинутый волной на неприветливую отмель.

Он вынул из кармана кисет и трубку и потом взял из пепелища горячий уголь, который, казалось, нисколько не жег его руку...

- Куда пойдешь? - сказал он, выпуская дым изо рта, и мне стало еще более жутко от этой безнадежности, потерявшей даже свою горечь. - Нет, брат, попал сюда, тут и косточки сложишь...

Он посмотрел на меня из-за клубов дыма, и какая-то мысль залегла где-то в неясной глубине его серых глаз.