Алексей шел по аллее, приближаясь к художнику, и тот обернулся на звук его шагов. Печальная улыбка озарила круглое лицо со вздернутым носом, бесцветными ресницами и маленькими зелеными глазками, глядящими на мир проницательно и строго. Одежда Кузьмы была подлинно мужицкой: белая косоворотка, широкие синие штаны, нависавшие над сапогами, в которые были заправлены. Обменявшись с живописцем парой ничего не значащих фраз, Алексей похвалил незаконченную розу на полотне – огромную, чопорную, глубокого колорита. Особенно ему понравились теплые отблески на темно-красных изогнутых лепестках.
– Да, получилось неплохо, – согласился Кузьма. – Думаю, барыня будет довольна. Но я, Алексей Иванович, скоро совсем рехнусь от этих цветов! Не могли бы вы поговорить с матушкой?
– О чем?
– О том, что я мечтаю совершенно другое рисовать: пейзажи, лошадей, человеческие портреты… А барыня этого не хочет… Она хочет только свои цветы. Ничего, кроме своих цветов!
– Кто тебе мешает рисовать, кроме них, еще и то, что самому нравится? Рисуй себе потихоньку, чтобы матушка не увидела.
– Так ведь холсты-то мне выдает Марья Карповна! Заказывает их в Москве и выдает один за другим – по счету. Да и вообще, если я так сделаю, барыня все равно узнает. Господи, что за несчастье!
– Боишься ее?
– Но она же наша барыня, Алексей Иванович! Как не бояться?
Кузьма не слишком стеснялся молодого барина и говорил с ним довольно свободно. Было заметно, что Арбузов не ограничился обучением своего питомца азам живописи. Вероятно, парнишке удалось даже прочесть какие-нибудь книги. Алексей дружески похлопал Кузьму по плечу и пообещал как-нибудь решить с матушкой волнующую его проблему… ну, хотя бы переговорить с нею об этом.