– Почему матушка вдруг захотела со мной повидаться?

Лоснящаяся, словно маслом намазанная физиономия Льва расплылась в любезнейшей улыбке:

– Соскучилась по тебе, братец!

– Слушай, не болтай глупостей! Ты прекрасно знаешь, что я ей писал, что просил разделить между нами…

– Ничего такого не знаю, – оборвал его Лев.

– Что, разве она тебе не говорила?

Толстяк раздосадованно поморщился, похлопал ресницами, затем, после минутного колебания, неохотно признался:

– Говорила.

– Ну, и что же она тебе говорила?

– Что ты, как всегда, создаешь ей лишние затруднения…

– И все?

– Все.

– Не сказала, например, что намерена составить такой документ… подписать такую дарственную, которая позволила бы нам с тобой жить на доходы с поместья, впрямую от Марьи Карповны не завися?

– Нет.

– Ей достаточно было бы сделать дарственные записи – на твое имя и на мое… Передала бы нам часть земель – несколько деревень, скажем, Степаново, Петровку, Красное… и поля, что вокруг них, конечно… Это, в общем-то, ненамного уменьшило бы ее собственные наследственные владения и доходы от них, а мы бы тогда ни в чем не нуждались.

– А ты в чем-то нуждаешься? – не без иронии спросил Лев.

– Представь себе, да!

– В отличие от меня!

Алексею надоела бессмысленность разговора, он даже разозлился: все впустую, как об стенку горох! Но подумал, что есть еще шанс, и продолжил.

– Послушай, – сказал он. – Мне кажется, что в нашем возрасте мы уже имеем право на некоторую независимость!

– Независимость? – пожал плечами младший брат. – Зачем она мне? Я бы и не знал, что с нею делать. – Он перешел на шепот, рассматривая вытянутые перед собой руки – все в перевязочках, как у младенца, – и поворачивая их ладонями наружу. – Пока маменька жива, дай Бог ей здоровья, не вижу никакой причины изменять положение вещей. Разумеется, если она сама примет какое-то решение, я повинуюсь. Потому что убежден: наш священный сыновний долг – во всем повиноваться маменьке.