– Он ударил девушку, Нед, – сказала она, но теперь я думаю, что она имела в виду нечто большее, чем просто “ударил”.

В самой Нэнси было всего пять футов роста, и похожа она была на старьевщицу, имеющую разрешение на торговлю. Соответственно ее образу, как она это называла, на ней были фильдеперсовые чулки и удобные, на резиновой подошве, прогулочные туфли, которые она редко меняла. Если ей требовалось еще что-нибудь – шарфы, плащи, вязаные шапочки разных цветов, – она извлекала это из полиэтиленовой сумки.

На дежурствах по наблюдению наша группа работала по девять часов кряду, следуя всегда одной и той же схеме: Нэнси и Поль впереди, а юный Нед тащился сзади, изображая из себя подметальщика. Когда я спросил Скордено, можно ли эту схему поменять, он ответил мне, что надо привыкнуть довольствоваться тем, что есть. В наш Первый День мы проследили за Толстяком до Сандхерста

– Студент, ты масон?

Я уверил его, что нет.

– Ну, тогда тебе лучше поторопиться и присоединиться к ним, понял? Разве ты не заметил, как вызывающе Кадровик жмет тебе руку, когда здоровается? Если ты не станешь масоном, студент, в Берлин тебе не попасть.

Второй День мы провели, слоняясь по Маунт-стрит, пока сам Толстяк приценивался к двум дробовикам Перди: сначала он лихо вскидывал ружье-образец во всех направлениях, а потом взорвался негодованием, узнав, что ему придется подождать два года, прежде чем ружья будут готовы. Пока разворачивалась эта сцена, Поль дважды посылал меня в магазин и остался, кажется, доволен, когда я сказал ему, что продавцы начали относиться с подозрением к моим пустым расспросам.

– Я думал, что это место придется тебе как раз по вкусу, – сказал он, ухмыляясь, как бедный Йорик. – Охота, стрельба и рыбалка – на Пятом этаже, студент, это любят.

Той же ночью мы все трое сидели в фургоне рядом с публичным домом с закрытыми ставнями на Саут-Одли-стрит, и штаб находился в состоянии, близком к панике.