Дай-ка, думаю, последний раз посты обойду, как Наполеон, а потом до самой смерти ночевать дома буду. И что же я вижу? Вымер, вымер родной Старопорохов! Ни за ларьками, ни за рыгаловками, ни в сквере около Дзержинского, ни в котельных, ни в роддоме, где ремонт делают, ни в канавах, ни в кустиках, нигде нету моих маскировщиков. Покинуты посты! Переполошились, твари, запаниковали! Анусы собственные вам дороже оборонной задачи! Приложил ухо к земле, там гул, визжат сверла, сварка трещит, хлоп, хлоп, хлоп, это уран-235 в бомбах утрамбовывают, а парторг речугу кидает: "Пусть знает этот академик, возомнивший себя Тарасом Бульбой, что великий советский народ, под руководством своего самого миролюбивого во вселенной политбюро, не позволит убить Сахарову то, что он породил! Все на субботник! " Ну, ладно, думаю, хоть там, под землей порядок, а тут покинуты посты! И я вдруг протрезвел. Совсем. Изловлю тебя, гадина, решаю, изловлю, свистка только жаль нету милицейского.

7

Иду к Ленину. По дороге «Би-би-си» слушаю. Все про Славку моего говорят. Обидно. Мог бы, вполне мог бы с отцом посоветоваться. Кстати, тебя, генерал, теперь из-за Славки разжалуют или на пенсию прогонят. Вымер Старопорохов, вымер. Только физики-теоретики из-под земли выходят и домой идут по мостовым. Но не в ногу идут. Нам всем запретили и подписку даже взяли ходить не в ногу. Потому что можем по пьянке создать резонанс так называемый, и рухнет перекрытие, не дай Бог, над цехом взрывателей или над усушкой дейтерия. Скептически посмотрел я на скамеечку памятную около Ильича. Трезв, а качаюсь для приманки пидараса длинноволосого. Ложусь лицом вниз, прикрываю сиротливо свою голову бортом пиджака, вытрезвителем он воняет, дизобаней и тюрьмой. Нечеловеческие казенные запахи бедной жизни моей. Что сделал я с собой? Холодно, листья осенние слетают с веток, тычутся в меня, как птахи живые, им тоже холодно.