Я совсем не помню, как меня нашли. Мастер Джорджи когда-то сказал, что, если очень сильно со­средоточиться, память вернется, как на его фотогра­фических пластинках проступает изображенье. Я перепугалась — он же такие дива чудные творил в темноте, — и бывало, это уж после того, как он меня надоумил, проснусь от того, что лист шуршит в кана­ве, лежу и воображаю, как вот-вот жуткая картинка отпечатается на оконном стекле. Миссис О'Горман, бывало, заметит круги у меня под глазами, выпытает причину и объявит, что опять негодяй мальчишка разным вздором меня дурил.

Сходила я два раза к тому дому на Крутой, сходи­ла, постояла у забора. Подвал затопляло, и окна были такие грязные, что не заглянешь.

Тот памятный сырой вечер в августе — который так удивительно кончился — начался с того, что на миссис Харди опять нашло. Меня призвали заняться тигровой шкурой. Опять пес наведывался в столо­вую, и миссис О'Горман шуганула меня наверх, чтоб я его серую шерсть вычесала с этих проклятых поло­сок. Мастер Джорджи и миссис Харди сидели по раз­ным концам обеденного стола.

Тигра этого я не терпела: челюсти разинуты, а, в отличие от мистера Харди, век у него не было, так что он вылупил глаза. Миссис Харди ненавидела ко­вер не меньше моего, но совсем по другой причине. Мистер Харди божился, что самолично уложил зве­ря в Мадрасе в ту пору, когда там надзирал за ороси­тельными работами. Но это была наглая ложь, и мис­сис Харди не раз под горячую руку вдребезги ее раз­бивала: шипела, что он купил эту пакость на аукционе и самолично приволок на закорках домой.

Шкура лежала у стеклянных дверей, которые смотрели на двор и дальше на сад, так что я была спиной к столу, когда миссис Харди сказала:

— Джорджи, мальчик, ты же не пойдешь сегодня на твои эти занятия, правда?

Он признал, что да, не пойдет.

— Но ты, конечно, уйдешь по делам.