- Спасибо, скучно. А что нового на кухонном фронте?

- А, ничего. Даже тараканы - и те все те же.

- Постояльцев-то к себе не приманила?

- Нет, не идут чтой-то ко мне. Вон, к старому алкашу Альберту, соседу моему, и то сегодня двое вселились. А мне все не везет.

- Да? И кто ж это к нему пошел? Демпингует старик, что ли? Не в курсе, цены-то не сбивает честным гражданам?

- Не знаю. А приехал к нему тот же мальчишка, по-моему, что и в тот год. И опять с подругой.

- Ну, гуляет молодежь, все правильно, так и положено. Ладно, Елизавета Архиповна, творческих вам успехов в работе и громаднейшего счастья в личной жизни. Пойду я. Рабочий день окончен, пришла пора отдохновения.

- Бывай. - и Елизавета Архиповна отправилась мыть посуду, а участковый Максим Второпяхов - размышлять и пить портвейн.

В целом вечер прошел так же спокойно, как и предыдущий. Единственные люди, которые чувствовали приближение чего-то, какой-то, может быть даже, новой эры - это блюстители порядка. Лейтенант милиции Тенгиз Урбанидзе, сидя рядом с совершенно обнаженной Марианной и переводя дух после вечера страстной любви, вдруг испытал страх. Мгновенный, липкий, всепроникающий. Он почти сразу отступил, но настроение Тенгиза совершенно испортилось, и, извинившись перед Марианной, лучившейся абсолютным счастьем, он ушел домой.

В то же самое время сидевший на берегу в километре от них Второпяхов почувствовал, как какая-то странная и страшная тоска сдавила ему грудь. Захотелось взвыть по-волчьи, уставившись в почти полную луну. Казалось, что прямо вот сейчас на таком привычном горизонте высветятся какие-нибудь судьбоносные слова, что-нибудь таинственное и непонятное, типа "мене, текел, фарес" или "вени, види, вици". Ничего не произошло. Второпяхов почесал сизый нос, вздохнул, допил остатки вина и пошел домой.

Утром было солнечно, безветренно, жарко и для некоторых похмельно. Позавтракав и похмелив Альберта, Матвей и Полина пошли на пляж, где первую половину дня провели почти молча, загорая и купаясь.