- Потише, сударь; бога ради, потише! Матушка услышит, либо кто посторонний, тогда мне беда.

- Что мне в том! Пусть слышит меня целый мир! Пусть само небо внемлет моим клятвам! Я твой, навеки твой!

- А коли ты не на шутку ее, господин честной, так на это есть поп да святая церковь, - отвечала вместо дочери своей просвирня, которая, услыша громкие речи в огороде, заглянула туда и подкралась молодым людям.

- Ах! - воскликнула Малаша.

- Ох! - вздохнул всею грудью Валерий, но скоро оправился и отвечал просвирне:

- Ужли вы думали найти во мне злобного соблазнителя невинности? Нет! клянусь: намерения мои чисты, как душа моя. Дочь ваша будет подругою моей жизни - или никто в мире.

- Ну, то-то же! - молвила просвирня, поняв из этих, не совсем ясных для нее слов, что дело шло о законном супружестве. - Пишите к своим родным, а мы пока по-приготовимся; а там веселым пирком и за свадебку.

- Дайте мне срок... позвольте устроить все...

- И ведомо! Мы вас не тянем сейчас под венец. Уладьте все, как надо; а с Малашей вам пока не след шушукаться. Можете видаться с нею при мне, а не заглазно. Теперь милости прошу отсюда вон. Огород я запру на замок, и сама буду ходить в него; этой дуре не удастся больше продавать здесь глазки да слушать медовые речи. Прощенья просим!

Старуха вывела за руку дочь свою; Валерий отправился к себе в комнату, встревоженный, взволнованный и даже испуганный тем, что случилось, особливо безрассудно своею клятвой, которую считал он священным обязательством. Слезы, обыкновенное его прибежище в сомнительных случаях, обильными ручьями пролились из глаз его.

Беды росли и множились над нашим героем. Не одни Малаша и мать ее слышали его клятву: у него был свидетель гораздо опаснее. Трофим Чучин, вязавший на досуге шерстяной чулок, видел как барин его опрометью бросился вон из комнаты.