Постились и сыны его.

— Без торжественности в душе не свершишь великого, — негромко поучал их Самошка.

Как-то под утро, когда таяли звезды от дыхания теплой весенней зари, кузнец разбудил своих сынов:

— Пора.

Больше ни слова не было сказано.

Не выходили из кузни до вечера.

Дважды жена Самошки приносила обед, но никто не притрагивался к еде.

Промокшие от пота, горячие и грязные от работы и жара, налегают сыны на меха — ух! ух! ух! Гудит в печи, и такой ослепительный белый свет пышет из жерла, что кажется: вот-вот там начнут плавиться камни. Горит невидимым пламенем раскаленная кривая сабля.

И вдруг словно бросили в печь солнца кусок — так вспыхнуло кривое лезвие.

Выхватил Самошка саблю кожаной рукавицей, подскочил к бычку. Тот потянулся и замычал ласково.

Замахнулся кузнец — и опустил руку.

Со злостью отбросил саблю. Отлетела она в бочку с дегтем — зашипела, задымилась духовитым едучим чадом.

Выловили ее сыны — изогнулась она, искорежилась. Осторожно, будто змею ядовитую, вынесли ее из кузни в лопухи.

А телок фыркнул, брыкнул задними ногами и уставился на огонь в печи.

Самошка в изнеможении присел на чурбан. Не хватает мочи загубить животину.

Нет, злодейством не достигнешь подвига.

— Живодеры безъязыкие! — изругался кузнец на восточных мастеров.

ДАВНИЙ ПОЗОР

Воробьи опьянели от солнца и вешнего тепла. Облепили крыши и деревья окрестные, шумят, словно бабы на торжище. Деловито ссорятся грачи на дубах, и плывут в бездонной небесной засини станицы журавлей-кликунов.

Умылся город первым чистым дождем, расцвел пестрыми женскими нарядами, ожил в радостных весенних хлопотах.