Тогда из мрака строгий объездчичий окрик:
- Э-эй! Кадомские! мужики! Не дело, верти назад!
И тогда от обоза - сразу - сотнеголосый ор и хохот, слов не понять и непонятно - люди-ли кричат иль лошади и люди заржали в перекрик друг другу, - и обоз ползет все дальше. Тогда - два смельчака, мастеровые, коммунисты, Кандин и Коньков - последнее усилие, храбрость, ловкость валят на дорогу колоды древних двух дубов, и судорожно бабахнули два выстрела по небу. От мужичьего стана - бессмысленно, по лесу - полетели наганные, винтовочные, дробовые перестрелы. Пол обоза стало, лошади полезли на задки телег. - "Сворачивай!" - "верти назад!" - "Пали!" - "Касатики, вы бабу задавили!" - "Попа, попа держи!" - Лес темен, непонятен, - на просеке лошадь не своротишь, лошади шарахаются от деревьев, от выстрелов, оглобли упираются в стволы, трещат на пнях колеса. - "Да лошадь, лошадь не замайте! хомут порвешь, ты, сволочь!" - Непонятно, кто стреляет и зачем?
К рассвету прискакал Некульев. У опушки горел костер. У костра сидели полесчики, пели двое из них тягучую песню. Валялась у костра куча винтовок. На полянке стояли понуро телеги и лошади. Стояли в сторонке под стражей мужики, бабы, подростки и поп. Рассвет разгорался над лесом. Невеселое было зрелище тихого становища. - Некульеву пошел навстречу Кандин, вместе с ним приехавший оберегать леса, отвел в сторону, расстроенно и шепотом заговорил:
- Получилась ерунда. Вы понимаете, мы преградили дорогу, свалили два дуба, думали телег штук пять арестовать, отделили их дубами. Для острастки я выстрелил. Больше мы не выпустили ни одного патрона. Стреляли сами мужики, убили мальчика и лошадь, одну лошадь раздавили. Когда началась ерунда, я думал удалиться по добру по здорову, чтобы мужики разобрались сами собой, чтобы наши концы в воду, - но тут уже не было возможности сдержать наших ребят, начали ловить, арестовывать, отбирать оружие...