Ага произнес твердым голосом:

— Я не обязан отвечать на твои вопросы.

Вокруг нас словно бушевала буря. Со всех сторон сбегались арабы, окружали нас, теснили, галдели.

Горбоносые, с костлявыми, худыми лицами, все в широких одеждах, разлетавшихся от их жестикуляции, они напоминали разъяренных хищных птиц.

Махмед улыбался; тюрбан его съехал набок, глаза блестели, и я видел, как подергиваются от удовольствия его отвислые мясистые и морщинистые щеки.

Он закричал громовым голосом, покрывшим все крики:

— Смерть тому, кто причинил смерть!

И направил револьвер на смуглое лицо аги. Я увидел легкий дымок над стволом, и вдруг изо лба аги брызнул розовой пеной мозг, смешанный с кровью. Араб упал навзничь, раскинув руки, и широкие полы его бурнуса приподнялись, словно крылья.

Право, я был уверен, что пробил мой последний час, — такой страшный шум поднялся кругом.

Махмед обнажил саблю. Мы последовали его примеру. Быстро размахивая саблей и отбрасывая тех, кто сильнее всего напирал на него, он крикнул:

— Кто сдается, тому — жизнь! Остальным — смерть!

И, схватив своей геркулесовой дланью ближайшего араба, он перекинул его через седло, связал ему руки и прорычал:

— Делайте, как я, и рубите тех, кто будет сопротивляться!

В пять минут мы захватили около двадцати человек и крепко связали им руки. Затем пустились преследовать беглецов, так как при виде обнаженных сабель арабы бросились врассыпную. Привели еще человек тридцать.

По всей равнине виднелись убегавшие белые фигуры. Женщины тащили детей и визгливо кричали. Желтые собаки, похожие на шакалов, с лаем рыскали вокруг нас и скалили белые клыки.

Махмед, казалось, обезумел от радости. Он спрыгнул с седла и, схватив веревку, которую я привез, сказал:

— Внимание, ребята! Пусть двое спешатся.

И тогда он сделал нечто чудовищное и смешное: четки из пленников, или, вернее, четки из удавленников.