Всё это я узнала, разумеется, расставшись с младенческим возрастом.

Ни меня, ни Катю в красавицы не зачисляли. Что-то в мамином очаровании было неповторимым.

Ежегодно, отмечая дома день маминого рождения, а на кладбище тягостный день её кончины, отец настоятельно повторял, что «воистину, по-настоящему любить можно раз в жизни». Фраза могла показаться банальной, но не в устах отца.

Его вторая жена Катя оказывалась при этом любимой не «по-настоящему», а, верней, вообще по-мужски нелюбимой. В ином же, дружеском, смысле он ею дорожил и при маме…

Но Катя, обычно одна из всех присутствующих, открыто и полностью соглашалась с отцом. Похоже, кроме него, однолюбов не наблюдалось.

«Неделикатным» отец перед Катей не выглядел, а был неизменно искренним и прямым. Она это подчеркивала, дабы никто не был к нему несправедлив.

С годами я всё яснее осознавала, что других закадычных подруг у мамы быть не могло.

Как всякий безумно влюбленный, отец был ревнив.

Под его влиянием мама стала педиатром, а проще говоря, детским врачом. Дети в поликлиниках и детских садах были от неё в шумном восторге. «Вот и пусть восторгаются не взрослые пациенты, а юные», — вероятно, думал отец.

Узнав, что доктора Лены больше не будет, дети так рыдали, что Катя, сама почерневшая от горя, их утешала.

— Ты сама-то от воспоминаний не плачь, — позже просила я Катю. — Сколько уж времени минуло!

— Сколько бы ни минуло… — задыхалась она.

Нечто заранее предвидя, отец, когда я повзрослела, пояснил мне: «Мама, как и любимая жена, может быть лишь одна. И никого, кроме нее, единственной, называть мамой не следует.» И добавил также, что есть такие «звания» как мачеха и падчерица.

«Звания» эти мне сразу не легли на душу, резко от меня оттолкнулись.

— Катю буду продолжать называть Катей.

— Я и сам её так называю… — непривычно для него растерялся отец.