Йола под диктовку отца написала уже пару рапортов начальству, оповещая об опасности, грозящей маяку. Приезжала комиссия из портовых инженеров для освидетельствования состояния маяка, что-то высчитывала, что-то измеряла и записывала, составила полдесятка протоколов.

— Ну, старик, ты совершенно напрасно бьешь тревогу! — заявил старший инженер сторожу. — Маяк выстроен на славу, как будто весь вылит из одного куска стали, и об опасности разрушения и речи быть не может! Право же, у тебя и твоей дочери решительно нет оснований беспокоиться!

— Так-то так, а все же…

— На следующий год мы, вероятно, примем кое-какие меры. Попробуем укрепить берег. Может быть, придется подсыпать камней перед маяком, чтобы устроить подобие волнореза. Но для этого нужны специальные ассигнования, а в смете нынешнего года трудно выкроить хоть цент на ремонт твоего маяка. Да в этом и надобности нет. Можешь жить спокойно!

Рош придерживался иного мнения, но протестовать было бесполезно. Протест мог повлечь за собой потерю места — потерю куска хлеба.

И Рош остался на маяке. Только теперь каждое утро он угрюмее прежнего глядел на бушующее море, глядел на размываемый волнами берег, на все более и более обнажавшиеся цементные плиты фундамента.

— Плохо, очень плохо дело! — ворчал он, вспоминая, что еще полгода назад между подножием маяка и границей моря было куда большее пространство, чем теперь.

— Собственно, надо бы бросить все к черту и уйти, да куда теперь уйдешь?! — ворчал старый моряк, хмуря седые брови.

И потом успокаивал самого себя следующим соображением:

— А ведь в самом деле, маяк-то выстроен на славу! Авось, выдержит, не свалится! Поживем — увидим!

Но увидеть опасность, грозившую маяку, пришлось гораздо раньше, чем думал старик-сторож.