А если хотите знать правду, Никол ни разу у него не ел мяса дичи — куриное бывало мясо. Или поросёнка. Или — телёнка. Если хотите знать, никакой он не охотник, Гириша просто притягивают люди, поля и луга и он, чтобы как-то это оформить в глазах окружающих и своих тоже — вкладывает в это какой-то смысл, закидывает ружьё на плечо, не ружьё даже, а что-то вроде ружья: «Глядите, вот я, охотник, иду охотиться! А вот и моё ружьё».

— Медведя из этого разве убьёшь? — сказал учитель Геворг, — это же дубина.

— Зато у тебя карабин, из него зато убьёшь.

Они оба знали, где берлога. Пошли встали перед ней.

— Дурень-то внутри, — сказал Геворг. Словно о дружке говорил, с которым вчера ещё вместе кутили и лоботрясничали.

— Внутри, значит, убьём. Ежели б вреда не нанёс хозяйству, так и не убили б… — И старик по-домашнему, словно к брату родному, заглянул в берлогу. — Што-о-о… можно?

Проснулся Мишка, поглядели они со стариком друг на дружку, и медведь тихонечко, деликатно вышел из берлоги. Старик посторонился, дал медведю пройти, и когда тот проходил рядом, шепнул ему на ухо: «Ну что, виноват ведь, а?»

Геворг выстрелил довольно поздно.

Сидя перед берлогой медведя, они посмеялись над убегающим хозяином, выкурили по самокрутке и сочинили объяснение: «Выстрелили — не попало. Выстрел слышали? Ну вот».

Потом убытков, причинённых медведем, стало больше, и дядюшка Гириш и Геворг каждый раз отправлялись, стреляли в него, пока внештатный корреспондент газеты «Вперёд к социализму» не прознал, что охота на медведя запрещена, и написал в газету, охота-де на медведя запрещена, а дед Гириш и Геворг Абовян стреляют. Из райцентра последовал звонок: сообщили о запрете и между прочим о размерах штрафа.