"Вот и пригодилось ружьецо-то", - мелькнула в голове Бессонова спокойная, какая-то чужая, будто и не с ним все происходило, почти нелепая мысль. Егор закричал, вскинул руки в последнем предсмертном движении и тяжело грохнулся на пол. Сложился бескостным кулем, подогнув под себя обе ноги. По поверженной груде мяса пробежала дрожь, послышался тонкий плачущий звук, и Егор затих.

Где-то совсем рядом, у окна закричала жена, но Бессонов не обратил на крик никакого внимания, пришептывая губами, он перевел ствол ружья на Антона, осадил его, приподнявшегося было из кресла. Поморщился, проговорил сырым незнакомым хрипом, яростно кривя рот:

- Ну что, по-прежнему хочешь, чтобы я подписал бумагу?

Антон, у которого мигом утяжелилось, стало грубым лицо, поднял обе руки:

- Нет-нет, не хочу... Ничего не хочу.

- А как же насчет нотариуса?

- Как придет, так и уйдет!

- Он же не один, - Бессонов жестко, непохоже на себя усмехнулся, скосил глаза на груду мяса, лежавшую на полу, бывшую ещё несколько минут назад молодым, полным сил человеком, - он же с такими же безмозглыми шестерками, как и ты...

- Ну и что, шестерка есть шестерка... - На большее Антона не хватило, он вздернул руки над собой, заблажил слезно, испуганно: - Не надо, не надо...

- Чего не надо?

- Стрелять не надо. Дяденька...

"Уже я и дяденька, - устало и горько отметил Бессонов, - родной человек..."

Антон замахал руками, моля Бессонова:

- Не надо, дяденька! - Сполз с кресла, бухнулся на колени.

Тот осадил его громким холодным криком: