— Итани очень старается, и своим отказом ты поставишь Сатико в неловкое положение.

— Неужели нужно так спешить?

— Значит, всё дело в спешке? Сатико так и предположила…

Послышались быстро приближающиеся шаги.

— Ой, я забыла носовой платок. Кто-нибудь, принесите! Мой платок, платок… — Поправляя на ходу рукава кимоно, в воротах появилась Сатико.

— Извините, что так задержалась.

— Долго же вы беседовали.

— Не так-то легко было найти благовидный предлог… Едва от неё отделалась.

— Хорошо, об этом после поговорим…

— Садитесь, — пропустив вперёд Юкико, Таэко уселась в машину.

От дома Сатико до станции было недалеко. Когда, как сегодня, нужно было спешить, сёстры пользовались автомобилем, обычно же ходили пешком, чтобы заодно и прогуляться.

Люди невольно останавливались, провожая взглядом трёх нарядно одетых сестёр. Хозяева лавочек знали их в лицо и любили о них посудачить, но мало кто мог бы точно сказать, сколько лет каждой из них. Сатико, например, давали лет двадцать восемь, да и то потому лишь, что многим случалось встречать её с дочерью. Незамужней Юкико, считали в округе, двадцать два, от силы двадцать три года. А Таэко многие принимали за восемнадцатилетнюю девушку.

Юкико достигла той поры, когда было уже не вполне уместно обращаться к ней как к молоденькой девушке, и всё же всем казалось вполне естественным называть её «барышней» или «дочкой».

Кроме того, сёстры предпочитали одежду ярких тонов, и не потому, что хотели выглядеть моложе, — иная одежда им попросту не шла.

В прошлом году Тэйноскэ пригласил жену с дочерью и обеими свояченицами полюбоваться цветами сакуры с моста Кинтайкё.

Он выстроил сестёр на мосту, чтобы сделать памятный снимок, и посвятил им следующее пятистишие:

Три красавицы

друг подле друга стоят,

три сестры на мосту Кинтайкё —