Алекса можно назвать бонвиваном. Можно. У него было немало женщин. Можно представить себе его и на парижской набережной, и на бульварах, душным августовским вечером охотящимся за шлюхами. Можно представить себе, что при этом он изящно поигрывает черной лакированной тростью.

Но, спрашивается, зачем он с этой воображаемой тростью забрался на потолок?!

Гулял бы уж себе по набережной…

Так нет же, этот олух полез на потолок! Да еще в грубых солдатских ботинках!

Без спроса гуляет по квартире! И еще вверх ногами!!

Я бережно слил водку из стаканов в бутылку. Обнаружил, что в водке плавали хлебные крошки. Где Алекс взял эту водку?.. Потом отнес стаканы и бутылку на кухню. Стаканы вымыл. С мылом, до ласкающего слух скрипа. Вытер их вафельным полотенцем.

Бутылку поставил в холодильник на полку рядом с засохшим, поднявшим края — как бы сдающимся в плен — ломтиком костромского сыра и черным сухариком — всей той закуской, что на сегодня имелась в доме и которую сумел утаить от нежданного гостя.

Не знаю, зачем я так подробно описываю содержимое холодильника. Может, из-за пораженного страхом сыра и взывающего к состраданию сухаря, которым место не в доме зажиточного ремесленника, малюющего портреты современников, а в котомке убогого странника, — но хочу заметить, что безотрадно нищенский вид холодильника вовсе не свидетельствует о бедности хозяина.

Скорее, это описание — попытка осветить некоторые стороны моего характера, представляющего порой загадку даже для меня самого.

Глава 2

…Со времени визита Алекса прошла неделя. О реальности происшедшего в ту ночь могли бы напоминать следы на потолке, если бы их не замазал белилами дядя Федя, которого я в качестве маляра нанял за литр хлебного вина и сырок "Дружба".