И хотя меня увлекает мысль о скандале, я все же решаю проявить сдержанное милосердие. Я встаю, потягиваюсь, без излишней горячности облачаюсь в махровый халат, — презент одной моей весьма ветреной, но очень хорошенькой и очень щедрой подруги, — вбиваю ноги в шлепанцы и шарк-шарк к двери.

Алекс. С приклеенной улыбкой сатира на мятом лице вырождающегося патриция.

Некоторое время я стою перед своим другом в раздумье.

Да, мои родители, скорее всего, были правы. Алекс выглядит так, точно его несколько часов продержали в мусоровозе. Грязный красный блейзер — утеха новых русских первой волны — косо сидит на сердито приподнятых полных плечах.

Картину внешнего и внутреннего разгрома дополняет съехавший набок голубой галстук с отчетливыми следами чьих-то жирных пальцев. Плюс небритый подбородок. И дыбом стоящие волосы, будто в голову Алекса только что угодила шальная молния. И глаза!.. Пропитые до синевы.

Вся эта красота, пьяно раскачиваясь, медленно трогается с места и проплывает мимо меня в гостиную. Я закрываю входную дверь и, тяжело вздохнув, следую за нежданным гостем.

Из внутреннего кармана пиджака Алекс извлекает початую бутылку водки и с надменным видом устанавливает ее на журнальном столике. Потом осторожно опускается в кресло, складывает руки на животе и обращает на меня свои пронзительные сапфировые глаза. Я иду на кухню. Приношу два стакана и сажусь напротив.

— А закуска?.. — в голосе Алекса звучит детская обида.

В ответ я отрицательно мотаю головой. Он продолжает ныть:

— Хоть какие-нибудь щи!

Но я непреклонен.

Здесь я должен остановиться и дать необходимые пояснения.