Я сейчас в очень печальном положении, даже представить себе трудно, и так скучаю по дому, что вся душа истомилась! Проклинаю себя сто раз на дню! Лучше бы я ногу себе сломал до того, как приехал сюда, в Одессу, где человек ничего не стоит. Здесь можно умереть на улице, и никто даже не оглянется. Сколько маклеров кормилось возле меня, сколько их благодаря мне нажилось, а сейчас они меня даже не узнают! Раньше они меня здесь называли "касриловским Блейхредером"*, а теперь сами же маклеры надо мной издеваются. Они говорят, что я не понимаю дела. "Лондон", говорят они, понимать надо! А где ж они раньше были, эти умники? Обо мне вообще больше не говорят, как если бы я умер! Лучше бы я и в самом деле умер, чем дожить до такого! И как назло, здесь этот Гамбетта, пропади он пропадом, виснет над головой и не перестает трещать на ухо о своей политике: "Ну, не говорил ли я вам, что будет "бес"?" - "Что мне толку от вашего "беса", - спрашиваю я, - когда мне "Лондона" не дают?" А он смеется и говорит: "Кто же вам виноват. Биржу, говорит, понимать надо! А кто не умеет торговать "Лондоном", пусть торгует солеными огурцами..." Говорю тебе, жена моя дорогая, - так опротивела мне Одесса с ее биржей, с Фанкони, со всеми этими людишками! Бежал бы куда глаза глядят! Но так как у меня сейчас нет времени, то пишу тебе кратко. Даст бог в следующем письме напишу обо всем подробно. Пока дай бог здоровья и удачи. И кланяйся сердечно деткам, и тестю, и теще.