Никто из вас, верно, не помнит этого садоводства? Это был словно заброшенный, оставшийся от прошлого века сад, сад очаровательный, как кроткая старческая улыбка. Густая живая изгородь разделяла узкие и правильные аллеи, тихие аллеи, тянувшиеся между двух стен аккуратно подстриженных кустов. Большие ножницы садовника без устали подравнивали эти зеленые перегородки; а местами вы видели цветники, обсаженные маленькими деревцами, выстроившимися, точно школьники на прогулке, купы чудесных роз или вереницы фруктовых деревьев.

Целый уголок этой прелестной рощи принадлежал пчелам. Искусно были расставлены на досках их соломенные ульи, дверцы которых, величиной с наперсток, открывались навстречу лучам солнца, и, когда вы шли по дорожкам, вам всюду попадались жужжащие золотистые пчелы, настоящие хозяева этого мирного приюта, по безмятежным аллеям которого, напоминавшим коридоры, они привыкли сновать.

Я приходил туда почти каждое утро. Я садился на скамейку и читал. Иногда я опускал книгу на колени, чтобы помечтать, прислушиваясь к шумам Парижа, жизнь которого кипела вокруг меня, и насладиться бесконечным покоем этих старинных грабовых аллей.

Но вскоре я заметил, что не я один прихожу сюда, как только открывается сад: порою, на повороте какой-нибудь дорожки, я сталкивался лицом к лицу с маленьким странным старичком.

Он носил башмаки с серебряными пряжками, панталоны с бантами, сюртук табачного цвета, кружева вместо галстука и невообразимую допотопную серую шляпу с широкими полями и с длинным ворсом.

Он был худ, очень худ, угловат, гримасничал и улыбался. Его быстрые глазки бегали по сторонам, часто моргая, а в руках у него всегда была великолепная трость с золотым набалдашником, с которой у него, по-видимому, было связано какое-то чудесное воспоминание.

Сперва этот человечек удивил меня, потом чрезвычайно заинтересовал. И я стал наблюдать за ним издали сквозь листву, останавливаясь на поворотах дорожек, чтобы он меня не заметил.