Мы сели на каменную скамью. Стоял май. В чистеньких аллеях веяло запахом роз; теплые солнечные лучи пробивались сквозь листву и роняли на нас большие капли света. Черное платье Кастри, казалось, было пронизано солнцем.

В саду было пусто. Где-то вдали катили фиакры, и шум их глухо доносился до нас.

— Объясните мне, — сказал я старому танцовщику, — что такое менуэт?

Он встрепенулся.

— Менуэт, сударь, это король танцев и танец королей — вот что это такое. С тех пор как не стало королей, не стало и менуэта.

И он в высокопарном стиле произнес длинный дифирамб менуэту, из которого я ничего не понял. Я попросил описать мне все его па, движения, позы. Он путался, приходил в отчаяние от своего бессилия, нервничал.

И вдруг он обернулся к своей старой подруге, по-прежнему молчаливой и важной:

— Элиза, хочешь, скажи, хочешь, — это было бы так мило с твоей стороны, — хочешь показать этому господину, что такое менуэт?

Она беспокойно огляделась по сторонам, потом поднялась, не говоря ни слова, и стала против него.

И тут я увидел нечто незабываемое.

Они двигались взад и вперед, по-детски жеманясь, улыбались друг другу, наклонялись, кланялись, подпрыгивали, точно две старые куклы, которых приводит в движение допотопный механизм, сделанный рукой искусного мастера по правилам того времени.

Я смотрел на них, а сердце томилось странным чувством, душа была полна невыразимой грусти. Мне казалось, что передо мной предстало жалкое и смешное привидение, старомодный призрак целого века. Мне хотелось смеяться и в то же время плакать.

Они вдруг остановились — окончились все фигуры танца. Несколько мгновений они стояли друг против друга, строя какие-то удивительные гримасы, потом, плача, обнялись.