И Алексашка старался. Лучшим разносчиком слыл в заведении. Было не раз, когда за день по три короба продавал.

Больших трудов стоило Алексашке отойти от хозяина. С неохотой отпустил пирожник парнишку и сделал это только потому, что его брал в свою прислугу важный господин — полковник государевой службы.

— И чего тебя нелегкая сюда принесла! — ругал Алек-сашку Евстигнеич при встречах. — Или русских мало в Москве?

— Для нас везде один мед, — отмахивался Алексашка.

— Вот тебя здесь скоро под немца оденут.

— А по мне хоть под турка, — встряхивал Алексашка кудрями, — только бы жизнь была подходящая.

— Эх, малый! — вздыхал Евстигнеич. — Молодо, не созрело…

— А старо переспело! — ввертывал Алексашка.

— Да непутевая твоя голова! По-твоему, турки-то на страшном суде на какой стороне стоят?

— Оно и приказные, которые душою кривы, на той же стороне стоят. Сам же, дядя Семен, говорил.

— Это истинно, парень, — соглашался Семен. И смеялся: — Ох, бесененок! И востер же ты, как я погляжу.

— По мне, — говорил Алексашка, — грех — в орех, а зернышко в рот. Пусть в кого хочешь веруют. А живут они, дядя Семен, сытно, весело, чисто. Смотри, какие девки у них: приветливы, разбитухи. А уж ядрены да ямисты, словно мытые репки.

— Рано тебе, парень, о девках.

— Да я к слову, дядя Семен… А Франц Яковлевич — родной того не сделает, что он для меня сделал. Ласков, уветлив он, праведен!

— Праведность — она везде хороша, это так. Без нее нельзя… Прибежище! Всё одно — веха на пути. Только…

— Что только?

— Да не перебивай ты меня, дай мне досказать. Только, я так считаю, немец — он немец и есть!

— Да француз он, дядя Семен!

— Ну, я там не знаю, какой масти, а только по мне — один бес! — заключал Евстигнеич. — Так, брат, они подведут под ответ… Только нос оботрешь — вот тебе и житье. Как говорится, не житье с волком и собаке… Смотри, повихнешься!