Перед отходом ко сну Петр рассказывал Данилычу, как они славили Христа по домам старых бояр — по-новому, с рацеями о предстоящих делах. Потом спрашивал:
— А ты какие рацеи разводил у Гордона, Лефорта?
— Я — старые, — вздыхал Алексашка и начинал нараспев:
Общее у Петра с Алексашкой — ненависть к боярской чванной Москве. Петр про чванливых бояр:
— В церкви поют «спаси от бед», а на паперти деньги за убийство дают!
И Алексашка поддакивал:
— Как следует жить не дают. Фыркают на твои порядки. Воротят на дедовскую канитель…
Сметливый парень, он понял, что Петр тянется к полезному новому. Правда, ухватывать это новое Алексашке пока что трудненько, но по догадке, на ощупь, как-то нутром можно было все же понять, как это новое, если к нему присмотреться, твердо ставится самой жизнью. Ясно было одно: идет Петр к тому, что он считает толковым, полезным, к тому новому, что, хватая за сердце, — заставляет крепко пораскинуть мозгами, — идет он к такому дерзновенно и смело. Свои замыслы Петр не вынашивает, не лелеет в тиши царских хором, а раз крепко поверив в их пользу, без особых раздумий, колебаний и долгих прикидок внедряет их в жизнь, будучи твердо уверен, что помощники, разделяющие с ним его помыслы, помогут ему довести какие угодно полезные перемены до желаемых результатов.
И большой заслугой, ценнейшим качеством любого помощника своего Петр, наверное, будет считать то, что этот помощник не по-старому, поминутно оглядываясь на хозяина в ожидании его повелений, а по-новому, по-петровски, будет выполнять все задания. Стало быть, оказаться понятливым, ревностным и преданным исполнителем воли Петра — дороже всего! Это Алексашка понял отчетливо, ясно.