А до какого царя?

Вот тут и загвоздка! Их два, малолетних. А правит всем баба. Может, отсюда и кривда и все горе идет?

Высокий, костистый, широкий в плечах, прямой, словно аршин проглотил, Семен Евстигнеев и в работе не гнулся; когда поднимал что-либо с земли, — г легко складывался, ломался по опояске. Морщинистый и худой; сухой лик, тонкий нос, клинушком бороденка, словно святой со старинной иконы, — он казался значительно старше своих сорока пятя лет. В действительности же это был очень сильный мужик, свободно поднимавший с земли куль в десять пудов.

— В народе горе, — шептал Семен Евстигнеев, — а им, нехристям, и горюшка мало. Нетрог все горит — не свое.

И как это можно такую силу винища сожрать! — крякал он, ворочая и разбивая комья серой от зноя земли. — Теперь весь пост будут пьянствовать да скоромное трескать. По ихней вере все можно!..

— Пироги подовые! — вдруг звонко раздалось во дворе.

Долгие, короткие. Смесные, квасные, Монастырские и простые. Кипят, шипят, Чуть не говорят!

— Кто такой? — оглянулся Семен Евстигнеев. А голос уже выводит около дома:

Удались нонче после обедни. Не то, что намедни: Пекли пирожки. А вышли покрышки на горшки. Салом сдобренные, Мясом чиненные, Подходи, налетай, Не скупись, покупай!

— Ахти-светы! — всплеснул руками Семен. — Куда это его нечистый несет!

И — за парнишкой.

На бегу у Евстигнеича рубаха пузырится, а паренек уже под самыми окнами:

Разрежу пирог поперек, Кто на целый не приберег. Не то накрошу, Да отведать попрошу. С пылу, с жару, Семинишник за пару!