— Сколько у тебя будет отличников?

— Семь, — и моя фамилия среди прочих.

— Гаврилина, это хромая? — уточнила завуч.

— Да.

— Ну, она же хуже мальчишки, у нее манжеты оторваны, ранец на одной лямке, волосы дыбом, хватит с нее за хромую ногу хорошистки, — я замерла в подслушивании так фундаментально, что мокрая тряпка заткнула сток и молочная вода поползла вверх по пальцам в чернилах и оторванным манжетам.

— Я не за хромую ногу, — обиделась Ирина Васильевна. — У Суворовой вообще сердце, но я ей выше тройки не могу натянуть. — Суворова, полная, с коричневым капроновым бантом на стриженой голове, умерла, не дожив до выпускных экзаменов. — Она у меня отличница потому, что ей на уроках скучно, ее можно сразу в четвертый переводить. Она Шекспира страницами наизусть читает.

— Шекспира? — усомнилась завуч. — Впрочем, что ей еще с больной ногой остается делать. Ну, ладно. Семь отличников так семь...

Определил ли этот диалог мою профессию драматурга, осложнил ли жизнь, предложив оценку за реальные заслуги, так сказать, создал ложный прецедент?

Для чего он прозвучал так интонационно подробно, объединившись с цоканьем учительских шпилек и стрекотанием струйки молочной воды, переливающейся через край раковины, утопившей в гипнозе подслушивания мои руки по локоть?

Как сложилась бы биография, не сомкнись мое дежурство по классу в форме мытья тряпки, интерес завуча к количеству отличников в первом «Б» в форме диалога возле девичьего туалета, предпочтение шекспировского тома всем остальным за тисненную золотом обложку, то есть снова по форме? Короче, все то, что называется единством места и времени и составляет ту форму, которая пинком предъявляет содержание...

Пошла бы я, весело прихрамывая, по крутой тропинке под названием «извольте дать все, что мне полагается», не уверься семилетними ушами, что награды бывают не «для», а «за», или вступила бы партию, в которой медицинский диагноз заменяет таблицу умножения, декларацию прав человека и таблицы эфемерид?