– Откуда ты знаешь?

– Я всегда знаю. – Действительно, она всегда знала наперед; она была на полчаса старше; порою ее угнетала мысль, что за эти несчастные полчаса она расхватала мужские качества – твердый характер, напористость, а ему оставила лишь обаяние, которого так не хватает женщинам. – Тебе что же, не дают работу в Стокгольме?

Он облучил ее улыбкой; опустив обе ладони на ручку зонта (перчатки, подумала она, нужно почистить), он привалился спиной к стойке и лучисто улыбнулся ей. Всем своим видом он как бы предлагал: поздравьте меня, и его беспокойные глаза, смешливые и добрые, хитрили с ней, точно фары подержанного автомобиля, который тут подкрасили, там навели блеск – и выставили продавать. И он бы убедил кого хотите в том, что на сей раз поступил умнее некуда, – кого угодно, только не ее. – Я уволился.

Знакомая история. Каждый год эта роковая фраза оглушала отца, подтачивая его последние силы. Отец боялся подходить к телефону: «Я уволился». «Я уволился…» – и в голосе даже гордость, словно совершен похвальный поступок, а потом пошли телеграммы с Востока, отец распечатывал их дрожащими пальцами. «Я уволился» – из Шанхая, «Я уволился» – из Бангкока, «Я уволился» – из Адена; он безжалостно подбирался ближе, ближе. До самой смерти отец верил буквальному смыслу этих телеграмм, которые не фамильярничали даже с близкими и были подписаны полным именем: Энтони Фаррант. Но Кейт – она знала больше, и за написанным слышала: уволили. Меня уволили. Уволили.

– Давай выйдем, – предложила она. Нехорошо унижать его перед официантками. И опять эта гулкая внимающая тишина и провожающие взгляды. В дальнем конце платформы она начала расспросы. – Сколько у тебя денег?

– Ни гроша, – сказал он.

– Тебе же оплатили последнюю неделю. Если ты за неделю предупредил, что увольняешься.