— Ну, как там твои балансы? — ставя перед дочерью тарелку, спросил Михаил Павлович.

— А ну их, — махнула рукой Зоя, взяла кусок хлеба, откусила.

— Не получается? — из кухни спросила Антонина Ивановна, услышав их разговор.

— Просто невыносимо, — чуть не со слезами ответила Зоя.

— Ничего, дочка, научишься. Не сразу, конечно, — тоном, которым говорят с малышами, сказал Михаил Павлович.

— И вообще работка, — говорила Зоя. — Восемь часов не разгибая спины… А глаза как болят… Ослепнуть можно…

— Так, может, бросай, доченька, — нерешительно сказала Антонина Ивановна, останавливаясь около Зои. — Если трудно, так бросай. Что ж ты будешь надрываться. Еще и правда глаза испортишь…

Зоя молча склонилась над тарелкой. Молча ел и отец. Села за стол и Антонина Ивановна.

— Свет клином не сошелся на этом заводе. Найдем другую работу, — сказала она, берясь за ложку.

— Но работать надо всюду, — заметил отец. — И всюду восьмичасовой рабочий день.

— Мишенька, но надо ли ей слепнуть на этом, часовом? — умоляюще посмотрела Антонина Ивановна на мужа.

— Другие же работают, и ничего… Сами ведь решили, что этот завод для Зои наилучший. Не так-то легко было устроить ее туда. А на другом, может, еще труднее будет.

— Так не обязательно же на завод… Можно секретаршей куда-нибудь…

— Это не профессия, — отставил тарелку Михаил Павлович. — Ничего, Зойка, — повернулся он к дочери. — Не вешай носа. Научишься. Не боги горшки обжигают. А работать, брат, всюду нелегко, — он похлопал ее по плечу.

После обеда Зоя лежала на диване, смотрела в потолок и думала: «Неужели теперь так будет всю жизнь… Каждый день на работу, каждый день эти «волоски» да «балансы». И научусь ли я когда-нибудь делать так ловко, как Реня… А если и научусь… Все равно всю жизнь одно и то же, одно и то же… и так навсегда».

Зоя глянула на свои маленькие часики, но уже сам их вид не принес ей обычной радости.