Потом звонит телефон. Алло!, кричим мы, алло! А в трубке кто-то чавкает и сморкается.

Тут мы чувствуем, что за окошком как-то нехорошо. Выглядываем -- а там глаз литров на пять. Качается в воздухе и слезы льет по судьбе своей одноглазой. Тыкаем мы в него палочкой, а он хлюп -- и сдувается. И висит на палочке, как пенка от какао. Гадость ужасная.

После этого мы собираемся погладить штаны. А в розетке кто-то сопит и штепсель наружу выпихивает. Получается, что там кто-то живет и на нашем электричестве морду себе наедает. А счетчик, между прочим, крутится.

И вообще, чувствуется, что в доме завелась какая-то мерзость: вот приходим мы с работы -- и наступаем носком в целую лужу соплей. Потом еще замечаем, что окурки в пепельнице кто-то жевал.

Очень нам все это не нравится.

А однажды заходим мы на кухню, а мерзость тут как тут -- уже в мусорном ведре роется: чего бы вкусненького слопать. Но мы ее пока подробно рассматривать не будем, потому что очень уж она противная.

Но в конце-то концов рассмотреть придется, куда денешься.

Поначалу мерзость еще новенькая, вся в свежих соплях, и деловитая как таракан. Все ее усы, щупальца, жвалы, буркалы, присоски и бородавки постоянно движутся сами по себе как попало. И сама мерзость все время копошится, зевает, сморкается, шебуршит, вздыхает и почесывается как Акакий Акакиевич за стаканом чаю, потом какую-нибудь дрянь хватает, лопает, при этом чавкает страшно, носом шмыгает, икает, на пол харкает, кривым ногтем из зуба что-то сгнившее достает, нюхает внимательно и съедает. И опять же -сопли, сопли до колен. И перхоть. Да еще бородавка на носу, тьфу! Прямо всю кухню заблевать хочется. И глазки, все семнадцать штук, бегают -- сразу видно, что опять окурков без спросу нажралась.

Тут смотрим: батюшки-светы! -- а на ней уже детеныши копошатся, штук двадцать. Когда успела? От кого? Детеныши липкие, головастые, пучеглазые, полные колготки насраны, копошатся у мерзости на спине, сейчас свалятся и весь дом козюлями перемажут.